Вечный мечтатель

Материал из Конан

Лион Спрэг Де Камп

    Ранним утром в четверг, 11 июня 1936 года, Роберт Ирвин Говард, молодой писатель, публиковавший свои произведения в дешевых журналах, отошел от постели матери. Его взгляд, возможно, скользнул по открывавшейся за окном картине - по выжженной солнцем траве до деревянной ограды, отделявшей их участок от соседей, семьи по фамилии Батлер.
    Хотя было всего чуть больше семи утра, становилось уже по-настоящему жарко. Солнце, зависшее над горизонтом, обещало еще один палящий день. Вокруг все замерло в тишине и спокойствии. Городок Кросс Плэйнс походил на развалившегося на солнце пса, задыхающегося от жары.
    У Кросс Плэйнс было достаточно своих забот, чтобы обращать внимание на проблемы молодого человека, мало известного в городе. «Время, - как заметил один из местных жителей, - похоже, обошло Кросс Плэйнс стороной». Нефтяной бум двадцатых годов с его процветанием сменился Великой Депрессией. Неглубокие нефтяные скважины очень скоро оказались истощенными, и люди, привлеченные в эти места лихорадкой наживы, разъехались кто куда. Создалось впечатление, что вместе с ними ушли и дожди. В городке установилась изнуряющая жара. Местные фермеры утверждали, что такой продолжительной засухи не помнят даже старожилы.
    Казалось, зной не мешал только многочисленным стервятникам. На окрестных пастбищах происходил массовый падеж скота. Очень часто туши животных были чудовищно раздуты - скотина, пытаясь спастись от мучительного голода, жевала стебли кактуса опунции. Чтобы прекратить страдания несчастных животных, фермеры вынуждены были забивать их на мясо. Многие семьи в годы Депрессии существовали только за счет заготовленного впрок мяса да стручкового красного перца. Вдоль оград из колючей проволоки, тянувшихся на многие мили вдоль пастбищ, сушились на солнце растянутые шкуры животных. Надо сказать, что они выглядели куда привлекательнее, чем изъеденные червями и слепнями туши мертвой скотины, во множестве валявшиеся среди пастбищ.
    Земля долго не могла оправиться после столь тяжкого испытания. Хотя после весенних дождей 1936 года вновь наполнилось водой озеро, вернулся в свое русло ручей, зазеленели прерии, но иссушенная зноем почва Западного Техаса и сами техасцы все еще носили следы страданий. Июнь снова выдался сухим и жарким.

* * *

    Это была длинная ночь. Роберт Говард, должно быть, долго протирал воспаленные длительным ночным бдением глаза, перед тем, как в последний раз окинуть взглядом затемненную комнату. Тело его матери, лежащей в кровати, было иссушено туберкулезом, который, возможно, был осложнен раком. Последние несколько дней она никого не узнавала.
    Мисс Мерримэн, ночная сиделка, которая заменяла иногда Роберта у постели матери, уже ушла домой. Он обратился к другой сиделке, миссис Грин, с вопросом, который уже задавал прошлой ночью своему отцу: «Скажите, она еще может прийти в сознание?»
    Ее ответ был таким же, как у отца. Миссис Грин тихо прошептала: «Нет. Боюсь, что нет».
    Перед лицом потери человека, придававшего основной смысл его существованию, Роберт Говард вышел из комнаты матери и отправился в свой кабинет, где на широком письменном столе стоял его старый разбитый «ундервуд». Упав на стул, он вставил в машинку лист бумаги и напечатал:

Труд завершен. Исчезло все.
Пир кончился печальный.
И лампы гаснут в тишине...
Что впереди?

Костер лишь погребальный.

    Затем он спустился в узкую прихожую, ни слова не сказав недавно нанятой кухарке, которая шаркала по кухне, готовя завтрак. Выйдя через заднюю дверь, он не взглянул на прощание на скромный белый дом, обшитый досками, где его отец, д-р Айзек Мордекай Говард, со своим гостем, д-ром Дж. Д. Диллом, сидели за утренним кофе. Кухарка не испытала ни малейшей тревоги, когда, бросив взгляд в окно, увидела, что Роберт садится в свой запыленный «шевроле-седан» выпуска 1931 года, припаркованный у забора с западной стороны дома. Она была уверена, что он собирается в город, купить утренние газеты - как делал это каждое утро. Когда «шевроле» отъехал, она спокойно вернулась к своим занятиям.
    Достав из отделения для перчаток одолженный им автоматический кольт-380, Роберт Говард снял его с предохранителя. Он, должно быть, подумал о том, что сказал ему за день до этого доктор Дилл, старый друг семьи, который приехал из городка Райзинг Стар, чтобы быть с Говардами в тяжелые для них дни. Роберт спросил у него, возможно ли вернуть к жизни человека, у которого прострелена голова. Старый доктор на некоторое время задумался, а затем ответил, что известно несколько случаев, когда люди выживали, но им просто повезло - пуля проходила, не задев мозг.
    Около восьми часов утра, сидя в своем автомобиле, Роберт Эрвин Говард выстрелил себе в голову. Таким образом он пытался избавить себя от страдания при мысли о смерти матери. В четыре часа того же дня, примерно в то время, когда по улицам Кросс Плэйнс проходила поливальная машина, Роберт Говард скончался, не приходя в сознание. Мать Роберта, находившаяся в коме, также была избавлена от известия о смерти сына.
    Эстер Говард последовала за своим сыном на следующий день. В последние часы своей жизни она не слышала, как барабанит по крыше их дома ливень, оплакивая ее безвременно ушедшего сына. В половине одиннадцатого прохладной благоухающей ночи миссис Говард не стало.
    Мать и сын были похоронены в воскресенье 14 июня 1936 года на мемориальном кладбище Гринлиф в Браунвуде, городке, находящемся в сорока километрах, после совместной погребальной службы в баптистской церкви Кросс Плэйнс. Их свежие могилы были вырыты в земле, обильно политой дождем, шедшим в Браунвуде в течение трех дней подряд. В Западном Техасе есть поговорка, что посаженное в дождливый день непременно дает щедрые плоды.

* * *

    Если это краткое описание смерти и возрождения Роберта И. Говарда может показаться кому-то слишком мелодраматичным, можно заметить, что оно всего лишь соответствует его собственному вкусу. В одном из писем Говард признает в себе тягу к мелодраматизму, к которому были втайне склонны многие техасцы. Он полагал, что о некоторых известных преступниках, таких как Боб Оллинджер, Бат Мастерсон, Генри Планмер, помнили только потому, что их поступки были явно мелодраматичными. Особенно это касалось Бена Томпсона - про него Говард сказал, что вся жизнь этого человека походила на эффектную мелодраму, включая момент его смерти, когда он был застрелен в театре города Сан-Антонио.
    Говард говорил своему другу Г. Ф. Лавкрафту, что будет последним, кто станет отрицать в себе подобные склонности, но было бы ошибкой предполагать, что мелодрама отрицает серьезность намерений. Нельзя с уверенностью сказать, что человек с Юго-Запада говорит неправду только потому, что он сгущает краски. Многие люди слишком поздно приходят к пониманию, что обманщик не всегда может быть трусом, а хвастун может на самом деле осуществить свои похвальбы.
    Своей смертью Роберт Говард доказал, что он человек слова, которого следует воспринимать всерьез. Все в городе смогли убедиться, что он не безвредный чудак, сражающийся с тенями, придумывающий кошмарные небылицы, публикуемые журналами ужасов.
    После своей смерти Говард снискал признание среди обитателей Кросс Плэйнс, которого был полностью лишен при жизни. Смерть не щадит никого - ни дурного человека, ни хорошего, ни выдающегося, ни посредственного, ни молодого, ни старого, ни богатого, ни бедного. До того как Говард предал себя смерти, никому - разве что за исключением его матери и собаки - не пришло бы в голову, что он сможет так вырасти в их глазах. Потому что ни для кого не имело ни малейшего значения, существует или нет этот человек.
    Покинув этот мир, Говард стал своим собственным адвокатом. Более не сдерживаемый привязанностью к матери, он показал свою внутреннюю силу. Когда он был мальчиком, мать оберегала его от жестокости школьных задир, а теперь он сам должен был защищаться от собственных страхов. Он должен был противостоять своей ярости в темной долине, по которой он шествовал, потому что матери не было рядом, чтобы защитить его, как она делала это в его детские годы в Темной Долине графства Пало Пинто. Он ушел из жизни как благородный человек, поскольку обратил на себя, ни на кого другого, ту ярость и злость, что отражались в его поведении, а позднее - в его рассказах.
    Говард однажды подробно описал картину, носившую название «Стоик». На ней был изображен бичующий себя индеец, пытающийся таким образом заглушить горе, причиненное ему смертью сына.
    Этот суровый образ стойкого индейца был идеалом Говарда. Он восхищался способностью человека выстоять под ударами судьбы, при поддержке лишь собственных упрямства и гордости, когда, кажется, весь мир выступает против. Человек не теряет собственного достоинства, если ему удается, по крайней мере, твердо стоять на ногах и высоко держать голову. Не в силах соответствовать подобным установкам, Роберт Говард пришел к выводу, что выбор иного пути для него невозможен.

* * *

    Д-р Говард позже говорил, что Роберт был неутешен в своем горе; также доктор был совершенно уверен, что самоубийство его сына было вполне осознанным поступком. Он знал, что Роберт долгое время думал о смерти. Когда Роберт привел в порядок свои дела и уведомил отца о желании распорядиться своим небольшим имуществом, д-р Говард попытался отговорить его от ужасного поступка.
    Однако, охваченному горем отцу пришлось почти смириться с решением своего сына. Когда, за день до своей смерти, Роберт отправился в Браунвуд и сделал все приготовления к похоронам, а вернувшись, заперся в своей комнату, где провел вечер, разбирая бумаги, д-р Говард испытывал необъяснимое спокойствие. Возможно, он пришел к выводу, что переубедить сына невозможно или же просто устал от бесплодных попыток.
    Д-р Говард отдавал себе отчет, что Роберт «потерял себя». Может быть, он чувствовал неизбежность действий своего сына - как будто на него было наложено что-то вроде проклятия, с которым он был не в силах справиться. Д-р Говард знал, что почти болезненная привязанность его сына к матери возникла еще в детстве, потому что мать Роберта была ему единственным другом, а у него, доктора, занятого обширной частной практикой, всегда не хватало времени, чтобы принять участие в воспитании своего сына. Об этом удрученный отец писал друзьям Роберта Фрэнку Торбетту и Г. Ф. Лавкрафту вскоре после трагической смерти сына.

* * *

    Роберт И. Говард – «Роберт» для членов семьи и «Боб» для нескольких близких друзей - был загадкой не только для своего отца, но и для значительно более молодых людей, хорошо его знавших. Тевис Клайд Смит, первый издатель и верный друг до конца жизни Говарда, часто испытывал огорчение из-за ожесточения Боба, его нередких упоминаний, свидетельство ваших о склонности к самоубийству, беспричинных страхов по поводу несуществующих врагов. Он писал, что Боб настолько серьезно ожидал нападения на него, что носил брюки на два дюйма короче, чем требовала тогдашняя мода, и высокие боксерские ботинки, поскольку желал в любой момент оказаться готовым защитить себя.
    Труэтг Винсон, другой близкий друг Говарда, который вместе со Смитом был одним из членов писательского кружка в Браунвуде, замечал в Роберте совершенно необъяснимые качества, которые, например, помогли тому быстро сделаться его удачливым соперником в борьбе за внимание молодой учительницы местной школы. Винсон находил Говарда странным, хотя никогда не мог точно определить природу этой странности. Спокойный, образованный человек, Винсон с трудом переносил тяжелый характер своего друга. Он считал рассказы Говарда «вздором» и не скрывал своего мнения. Поэтому двое молодых людей редко обсуждали свое творчество.
    Несмотря на то, что он не мог понять его, Винсон продолжал дружбу с Говардом. Ведь, как утверждал Винсон, Роберта не мог понять никто. Так что их дружба основывалась на том, что каждый принимал другого таким, какой он есть.
    Э. Хоффман Прайс писал Лавкрафту, что некоторые считали Говарда «человеком с причудами, во многих отношениях провинциальным». Несмотря на это свое суждение, Прайс чувствовал к Роберту большую симпатию и добавлял, что вместе с тем Боб был «вежливым, обходительным, добрым и открытым». Прайс признавал сложность натуры Говарда, которую он описывал как состоящую из света и теней, настолько двойственную, что в ней часто проглядывала параноидальность, полную метаний и мрачных раздумий. Эта сложность осталась нерешенной проблемой для Прайса, который и восемнадцать лет спустя не прекратил попыток в ней разобраться.
    Прайс полагал, что привязанность Говарда к дому и семье лишила его в детстве того общения, что необходимо ребенку для формирования ясного восприятия как себя, так и других - подобное понимание сейчас широко распространено в психологической литературе.
    Даже Хэролд Прис, которого в 1927 году познакомил с Робертом Труэтт Винсон, защищая здравость рассудка Говарда, приводя в доказательства его произведения, тем не менее считал его «странным человеком». «Чтение избранных стихотворений Говарда дало мне понять, что он навсегда остался для меня незнакомцем, хотя я и называл его своим другом», - писал Прис. Он сожалел, что этот «Тристан», как называл его двоюродный брат Говарда, Мэксив Эрвин, не нашел своей «Изольды», которая смогла бы разделить его сосредоточенность на матери.

* * *

    По этим изложенным в письмах впечатлениям друзей можно предположить, что особенности, определявшие поведение Говарда, возникли значительно раньше, чем его постигло горе ожидания неминуемой смерти матери, и ее близкий уход стал лишь предлогом, а не причиной его самоубийства.
    Когда Говардом овладевали приступы откровенности, он пытался олицетворять себя со своими предками, которыми, несомненно, гордился. В своем деле он считал себя первооткрывателем, так же, как его прадеды были пионерами дикого Запада. «Я был первым, - говорил он, - кто зажег факел литературы в этой стране, каким бы слабым ни было его пламя».

Продолжение


Перевод А. Андреева.

Личные инструменты